Как понять беременность без теста

Пасха — это не просто праздник. Это — сущность христианства. В случае если мы пристально прочтём апостольские послания и посмотрим те первые проповеди, что приведены в Деяниях апостолов, нас ожидает сюрприз: апостолы не знают никакого учения Христа. Ни разу они не говорят как учил нас Господь, не пересказывают Нагорной проповеди и не передают из уст в уста рассказы о чудесах Христовых. Ответственнее всего этого для них одно: Он погиб за грехи наши, но и воскрес. Пасхальные события — вот база христианской проповеди. Христианство — не учение, не моралистика, а просто рассказ о факте. Апостолы и проповедуют лишь факт — событие, очевидцами которого были.

Но наряду с этим они говорят о Воскресении Христовом не как о событии только в Его жизни, но и — в жизни тех, кто принял пасхальное благовестие, — по причине того, что Дух Того, Кто воскресил из мертвых Иисуса, живет в вас (Рим. 8,11). Необычность случившегося со Христом в том, что смерть Его и воскресение действует в нас (2 Кор. 4,12).

И с того времени любой христианин может сказать: самое основное событие в моей жизни случилось в Иерусалиме, при Понтии Пилате…

Что же мы празднуем в Пасху? О богословии сказать современным людям сложно, исходя из этого присмотримся к тому, что говорит об этом икона.

Но в православной иконографии нет иконы Воскресения Христова! Привычное всем нам изображение Христа, в белых как снег ризах исходящего из гроба со знаменем в руке, — это позднейшая католическая версия, только в послепетровское время появившаяся в российских храмах. Классическая православная икона не изображает момент Воскресения Христа. Существует, но, много икон, надпись на которых говорит, что перед нами Воскресение Господа нашего Иисуса Христа, а настоящее изображение все же повествует о событиях, прошедших днем раньше — в Великую Субботу. Пасхальной иконой Православной Церкви есть икона Сошествие во преисподняя.

Как понять беременность без теста

Христос на данной иконе как словно бы полностью статичен. Он держит за руки Адама и Еву. Он лишь готовится извести их из места скорби. Подъем еще не начался. Но только что закончился спуск: одежды Христа еще развеваются (как по окончании стремительного спуска). Он уже остановился, а одежды еще опадают за Ним. Перед нами — точка предельного нисхождения Христа, от нее путь отправится ввысь, от преисподней — в Небо. Христос ворвался в преисподняя, и сокрушенные им врата ада, разломанные, лежат под Его ногами.

Сошествие во преисподняя являет нам, как совершается победа Христова: не силой и не магически-авторитарным действием, но — через большое Самоистощание, самоумаление Господа. Ветхий Завет повествует, как Всевышний искал человека. Новый Завет, вплоть до Пасхи, нам говорит, как на большом растоянии пришлось пойти Всевышнему, дабы отыскать все же Своего Сына.

Вся сложность иконографии Воскресения связана с необходимостью продемонстрировать, что Христос — не только Воскресший, но и Воскреситель. Она говорит о том, — для чего Всевышний пришел на землю и принял смерть.

На данной иконе дан момент перелома, мгновение встречи двух разнонаправленных, но единых по цели действий: предельная точка Божественного нисхождения выясняется начальной опорой человеческого восхождения. Всевышний стал человеком, дабы человек стал всевышним — такова золотая формула православного понимания человека.

Эти (ранее закрытые) возможности преображения раскрываются для человека быстро — во едином часе. Пасха и свидетельствует переход, стремительное спасение. В ветхозаветные времена пасхальным хлебом были опресноки — безквасные хлебы, изготовленные наскоро из теста, которое некогда было кроме того заквасить. Столь же быстро свершается и освобождение человечества (уже всего человечества, а не только иудейского народа) от рабства (уже не египетскому фараону, но самой смерти и греху).

Основной суть иконографии Воскресения — сотериологический. Правильно слово: в случае если мы с Ним погибли, то с Ним и оживем (2 Тим. 2,11). Как Христос воскрес из мертвых славою Отца, так и нам ходить в обновленной жизни. Потому что в случае если мы соединены с Ним подобием смерти Его в крещении, то должны быть соединены и подобием воскресения, зная то, что ветхий наш человек распят с Ним… чтобы нам не быть уже рабами греху (Рим. 6,4-6).

Воскресение Христа — это дарованная нам победа. Либо — победа Христа над нами. Так как мы сделали все, дабы Жизнь не жительствовала в нас: вывели Христа за пределы града своей души, своими грехами пригвоздили Его ко кресту, поставили стражу у гробницы и запечатали ее печатью неверия и безлюбовности. И — вопреки нам, но для нас — Он все-таки воскрес.

Исходя из этого иконописец, задача которого — передать пасхальный опыт Церкви — не имеет возможности саму сценку исхождения Спасителя из гроба. Иконописцу нужно связать Воскресение Христа со спасением людей. Исходя из этого пасхальная тематика и находит свое выражение как раз в изображении сошествия во преисподняя.

Распятый в пятницу и Воскресший в воскресение, Христос в субботу нисходит во преисподняя (Еф.4,8-9; Деян.2,31), дабы вывести оттуда людей, высвободить пленников.

Первое, что кидается в глаза в иконе сошествия, — это то, что в аду находятся… святые. Люди в нимбах окружают Христа, сошедшего в преисподнюю и с надеждой наблюдают на Него.

До Пришествия Христова, перед тем, как Он соединил в Себе Всевышнего и человека, для нас был закрыт путь в Царство Небесное. С грехопадения первых людей в структуре мироздания случилась подвижка, которая перервала животворящую связь людей и Всевышнего. Кроме того в смерти праведник не соединялся с Всевышним.

Состояние, в котором пребывала душа погибших, в древнееврейском языке обозначается словом Шеол — безвидное место, сумеречное и без-образное место в котором ничего не видно (Иов. 10,21-22). Это скорее состояние тяжёлого и бесцельного сна (Иов. 14,12), чем место каких-то конкретных мучений. Это царство теней, эта мнимость в своем мареве скрывали людей от Всевышнего. Старейшие ветхозаветные книги не знают идеи посмертной награды, не ожидают рая.

Вследствие этого в атеистической литературе видится утверждение, что тут пролегает непроходимая пропасть между Ветхим и Новым Заветом: новозаветная ориентация на бессмертие души не находит подтверждения в Ветхом Завете и противоречит ему. Тем самым в весьма значительном пункте единство Библии ставится под сомнение. Да, Экклезиаст без всякой надежды всматривается в пределы людской жизни. Псалмопевец Давид с плачем размышляет о скоромимоходящести людской жизни: Человек яко трава, дни его яко цвет сельный, так оцвете, яко дух пройдет в нем и не будет… И Иов вопрошает, разумеется, не ожидая ответа: В то время, когда погибнет человек, то будет ли он снова жить? (Иов.14.14).

Да, ветхозаветным людям не было ясно открыто наличие жизни и по окончании жизни. Они имели возможность предчувствовать, жаждать этого — но очевидно им ничего не было сказано. Так как сказать, что за смертью их ожидает жизнь в Всевышнем, Царство Небесное, — значит утешать их и обнадеживать, но ценой обмана. Потому что до Христа оно еще не имело возможности вобрать в себя мир, и никто из мира не имел возможности вместить его в себя. Но и сказать людям Ветхого Завета правду о Шеоле — означало провоцировать в них приступы безнадёжного отчаяния либо надрывного эпикурейства: Станем имеется и выпивать, потому что завтра погибнем!

И вот пришло время, в то время, когда надежды, казалось бы одураченные, все же оправдались, в то время, когда исполнилось пророчество Исаии: На живущих в стране тени смертной свет воссияет (Ис. 9,2). Преисподняя обманулся: он думал принять свою законную дань — человека, смертного сына смертного отца, он приготовился встречать назаретского плотника, Иисуса, Который давал слово людям Новое Царство, а на данный момент и Сам окажется во власти старого царства тьмы — но преисподняя внезапно обнаруживает, что в него вошел не просто человек, а — Всевышний. В обитель смерти вошла Жизнь, в средоточие тьмы — Папа Света.

Но, и суть, и событийное настроение Пасхи нам не удастся передать лучше, чем это сделал святитель Иоанн Златоуст: Пускай никто не рыдает о своем убожестве, потому что явилось общее Царство. Пускай никто не оплакивает грехов, потому что воссияло прощение из гроба. Пускай никто не опасается смерти, потому что высвободила нас Спасова смерть. Воскрес Христос и Жизнь пребывает. Воскрес Христос и мертвый ни един во гробе!.

Свой пришел к своим. Кто эти свои? Святые цари и пророки, праведники Ветхого Израиля? Да! Но что говорит Златоуст? Разве говорит он: Ни единого иудея во гробе (в духовном гробе, в Шеоле)? Нет, — по большому счету мертвый ни един.

Знали ли русские иконописцы, что старейшие православные святые считали христианами до Христа праведных язычников-философов? Сократ и Гераклит и им подобные, каковые жили в соответствии с с Логосом (Словом), сущность христиане (святой Иустин Мученик). Все те, кто искал Единого Всевышнего и во имя Его подавал своему ближнему хоть чашу холодной воды, чья совесть вела к служению Всевышнему и добру,- все они искали как раз Христа (еще не зная Его имени) и были определены и признаны Им как Его и спасены. Так считали старейшие отцы Церкви, а также на протяжении, в то время, когда язычество было еще очень сильно, они не опасались выяснять правду в ее формально нехристианских облачениях — и воцерковлять ее. Нехристианские мыслители (если они учили добру) почитались неправомочными обладателями не им принадлежащей истины, а сама Истина почиталась Единой и предугадываемой всеми духовно ищущими людьми. И потому — как Моисей приказал иудейскому народу на протяжении пасхального финала забрать все золото из египетских домов (потому что оно было заработано иудеями за столетия их рабства), — так и христиане должны приносить в Церковь все лучшее; все духовное золото, наработанное человечеством вне церковной ограды, под рабством закона.

Но еще и в золотую осень православного средневековья, возможно и незнакомые с Иустином Мучеником, русские и молдавские иконописцы не стеснялись на фресках соборов писать лики дохристианских философов. Может, и на иконах Воскресения Христова они видели и писали не только ветхозаветных праведников, но и всех, заслуживших счастье алчбой и жаждой правды. Так как, как писал ап. Павел, Всевышний имеется Спаситель всех человеков, а наипаче верных (1 Тим. 4,10). Так как Всевышний желает, дабы все люди спаслись и достигли познания истины (1 Тим. 2,3-4). Как само Пришествие в мир Слова свидетельствует суд, пребывающий в том, что то, что было от света, — приняло Свет, потянулось к Нему и просветлилось, а те, чьи дела были злы, возненавидели Его (Ин. 3,19-21), — так не только в этическом, но и в познавательном замысле обретение полноты Истины нужно делает выводы все остальные человеческие мнения. Подлинное Слово, в то время, когда Оно пришло, продемонстрировало, что не все мнения и не все учения хороши, но одни худы, а другие хороши (святой Иустин Мученик).

То, что казалось практически неразрешимым, равнодоказательным; что владело, казалось бы, однообразным преимуществом полуистины-полулжи — при свете Истины, воссиявшей в сумерках безблагодатного богоискания, выяснилось совсем не столь равнозначным. Усталая релятивистская мудрость дохристианского мира оказалась освещенной Солнцем Правды — Христом. И все сходу стало иным. …

Как понять беременность без теста

То, что выдерживало сравнение со Светом, выявляло свое родство с Ним, — соединялось с Ним, и принималось Церковью.

Свет Христов просвещает всех. Возможно, именно это желал сказать старый иконописец, помещая на иконе Воскресения среди встречающих Спасителя людей не только с нимбами, но и без них.

На первом замысле иконы мы видим Адама и Еву. Это первые люди, лишившие себя богообщения, но они же продолжительнее всего ожидали его возобновления.

Рука Адама, за которую его держит Христос, бессильно обвисла: нет у человека сил самому, без помощи Всевышнего, вырваться из пропасти богоотчужденности и смерти. Бедный я человек! кто избавит меня от этого тела смерти? (Рим. 7,24). Но другая его рука решительно протянута ко Христу: Всевышний не имеет возможности спасти человека без самого человека. Благодать не насилует.

По другую сторону от Христа — Ева. Ее руки протянуты к Избавителю. Но — значимая деталь — они скрыты под одеждой. Ее руки некогда совершили грех. Ими она сорвала плод с древа познания добра и зла. В сутки падения Ева думала взять причастие к Высшей Истине, не любя саму Истину, не любя Всевышнего. Она избрала волшебный путь: вкусите и станете, подменив им тяжёлую заповедь возделывания… И вот сейчас перед нею опять Истина, ставшая плотью, — Христос. Снова Причастие Ему способно спасти человека. Но сейчас Ева знает, что к Причастию нельзя приступать с самоуверенностью… Сейчас понимает: все существо человека должно пронзить рассуждение, — к Кому разрешено ему причаститься…

И Ева не дерзает самочинно коснуться Христа. Но моля, ожидает, в то время, когда Он обратится к ней.

Прежде, в раю, одеждой людей была Божественная Слава. Совлекшись ее по окончании грехопадения, по окончании попытки стяжать всю полноту данной Славы бесславно-техническим методом, и явилась потребность в материальной одежде. Свет начал обличать обнаженность людей от хороших дел — и от него потребовалась защита, потому что наряду с этим свете, ставшем сейчас внешним для них и извне обличающим, определили они, что наги (Быт.3,7). Одежда служила тому же, чему позднее начнут служить города — самоизоляции, ставшей, увы, нужной (город — от городить, огораживать).

То, что на данный момент, в момент, изображенный на иконе, Ева вся, с головы до ног, покрыта одеждой, — это еще и символ ее покаяния, познание всецелой своей отделенности от Всевышнего (одежда дана людям по окончании грехопадения). Но как раз исходя из этого — и спасена Ева. Спасена, — потому что покаялась.

Иконописец неизменно, в то время, когда нужно продемонстрировать встречу человека и Всевышнего, Вечного и временного, пытается явить не только сам факт встречи, но и значение человека в ней, его личное, выбирающее, верующее отношение к Встреченному. В этом случае об этом говорят не только лик либо жесты, но и одежды.

А потому, что тем самым вводится тема покаяния, икона в душе молящегося совмещает Великую Субботу (в то время, когда было сошествие во преисподняя) и Пасхальное воскресение. Совмещает покаянные эмоции завершающих дней Великого поста и всерастворяющую радость Пасхи.

Как понять беременность без теста

На Страстной, среди предпраздничных хлопот, сугубо постились, говели… К вечеру Великой Субботы дом наш светился предельной чистотой, как внутренней, так и внешней, благостной и радостной, негромко ожидающей в своем благообразии великого Христова праздника. И вот праздник наконец наступал, — ночью с субботы на воскресенье в мире свершался некоторый дивный перелом, Христос побеждал смерть и торжествовал над нею (И. Бунин. Жизнь Арсеньева).

Воскресение Христово связано со спасением людей. Спасение человека — с его Покаянием и обновлением. Так видятся в Воскресении усилья человека и Всевышнего. Так решается будущее человека — та будущее, о которой вопрошал Бунин: Всевышний ли человек? Либо сын всевышнего смерти? На это ответил Сын Божий.

И снова скажу: это не мифология либо теоретическое богословие. Что более соответствует природе человека: христианское свидетельство о пасхальном чуде либо тяжеловесная рассудочность научного атеизма — легко умелым методом установить в эти пасхальные дни. Вот в случае если я скажу вам: Христос воскресе! — всколыхнется ли ваше сердце ответным: Воистину воскресе! — либо вы прикажете ему промолчать. А лучше — поверить сердцу!

Из книги Школьное богословие М. Фонд Благовест, 1999 г.

Оставить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *